Why I Became a Birdwatcher

Фрагмент из книги писателя Адама Николсона, Bird School: A Beginner in the Wood, о том, как он увлекся бердвотчингом.

Мы привыкли к тому, что мир подстраивается под наш взгляд и всегда должен быть доступен, должен откликаться по первому запросу. В результате мы упускаем многое из того, что находится рядом, но не стремится попадать в поле нашего контроля. Птицы в этом смысле оказываются идеальным объектом наблюдения: они требуют медленного, терпеливого и неутилитарного взгляда.

Наблюдение за птицами здесь — не хобби для медитации и не форма эскапизма, а этическая и когнитивная практика. Это способ признать существование других режимов восприятия и отказаться от привычки все присваивать, интерпретировать и доводить до полной прозрачности.

Их неуловимость и полное безразличие к человеческому вниманию возвращают этому вниманию глубину и напоминают, что мир состоит не только из того, что удобно человеку видеть, измерять и объяснять.

Victorian Diary-Writers Kicked Off Our Age of Self-Optimisation

В эссе для Aeon писательница Елена Мэри показывает, что культура трекинга, продуктивности и постоянного улучшайзинга появилась задолго до соцсетей и фитнес-браслетов. По ее мнению, истоки этой логики — в викторианской эпохе, когда случился бум коммерческих печатных дневников, превратившихся в массовый инструмент планирования, самодисциплины и контроля над личным временем.

В викторианском мире, одержимом прогрессом и измерением всего подряд, дневник стал технологией управления собой — способом постоянно сравнивать прошлое, настоящее и воображаемое будущее «я».

Мэри подчеркивает, что эти практики изначально были не интимными, а полупубличными: дневники читали родственники, передавали по наследству. Вместе с обещанием контроля они приносили побочный эффект — хроническое чувство несоответствия идеалу. В этом смысле современные приложения self-tracking’а, кажется, лишь масштабируют старую логику: сбор данных о себе обещает улучшение, но часто усиливает тревогу и самокритику, так и не отвечая на главный вопрос, который мы так и не задали себе за 150 лет — делает ли все это нашу жизнь действительно лучше?

Everything Is Television

Культурный критик Дерек Томпсон утверждает, что все современные медиа сейчас сходятся к одному формату — бесконечному телепотоку. Он опирается на идею культурного теоретика Рэймонда Уильямса о телевидении как flow — непрерывном стриме контента, где важен не отдельный артефакт, а сама логика потоковости, захватывающая внимание без необходимости пробуждать интерес к содержанию.

Томпсон показывает, что эта логика переписывает не только медиаиндустрию, но и способы мышления. Социальное общение уступает место пассивному потреблению, любой контент превращается в фоновое видеошоу. Когда все медиумы принимают грамматику телевидения — зрелищность, эмоцию, срочность, фоновый режим, — мы теряем смысл в интеллектуальном вовлечении и, как следствие, ослабляем навык долго и структурно думать о чем-то одном.

В результате исчезает не только сложное знание, но и внутренняя глубина, требующая одиночества, паузы и периодического «выныривания» из потока.

The Death of the Scientist

В эссе для Noema философ науки и физик Сара Имари Уокер объясняет, почему разговоры о «смерти ученого» из-за ИИ бессмысленны. Наука, по ее мнению, — это не набор формальных методов и не просто производство фактов, а культурная система, в которой общества коллективно создают и согласуют символические модели реальности.

Формулы, теории и модели — это всегда упрощенные, полезные абстракции, которые позволяют действовать и моделировать будущее. Но они никогда полностью не совпадают с реальностью, потому что описывают идеальные объекты и процессы.

ИИ может радикально усилить рутинную научную работу — ускорить анализ данных, автоматизировать поиск закономерностей, масштабировать вычисления. Но он действует внутри уже заданных человеком языков и представлений. Появление новых научных понятий, смена парадигм и переописание мира — это не алгоритмическая задача, а социальный и творческий процесс, основанный на конфликтах, интуиции и совместном изобретении новых смыслов.

Why so many influencers are running for election in Indonesia

В статье для Rest of World журналистка Мишель Аниндзя описывает, как в Индонезии все больше интернет-инфлюенсеров становятся участниками реальной политики. На последних выборах десятки популярных блогеров шли в парламент и региональные советы, используя свою аудиторию как политический капитал и продвигая предвыборные программы в формате привычного вовлекающего контента.

По мнению журналистки, это явление указывает на более глубокую проблему: традиционные политические партии не смогли вырастить новое поколение убедительных лидеров, а знакомые лица из соцсетей вызывают у избирателей больше доверия в контексте выборов. Критики опасаются, что у многих инфлюенсеров нет ни управленческого опыта, ни внятной политической позиции, что повышает риск размывания ответственности и распространения поверхностной, эмоциональной, а не содержательной политики.

Когда смотришь на 2025 год глазами людей прошлого века, становится неловко. Будущее должно было быть другим.

Мы ждали летающих машин, небесных магистралей, городов с движущимися тротуарами, климатическими куполами и бытовыми роботами. Мы ждали регулярных лунных рейсов, марсианских поселений, орбитальных станций, где живут как на Земле. Мы ждали бесплатной энергии и атомных чудес, которые навсегда снимут вопрос ресурсов.

Техно-озабоченные модернисты представляли будущее, в котором технологии смогли обеспечить человечеству лучшее из возможных будущих.

И вот мы оказались в этом будущем.

Справедливости ради, кое-что всё же сбылось.

Находимся ли мы благодаря им в лучшем из будущих? Ну, тут всё не так однозначно.

Проблема не в том, что не появилось никаких прорывных технологий. Дело в том, как мы себя ощущаем среди них.

За век публичный образ технологических прорывов лишился принципиально важного — ощущения, что у них есть какая-то цель для всего человечества. Сейчас искренне говорить о технологиях на языке всеобщего спасения, кажется, ещё могут только парочка техно-радикалов из Кремниевой долины — и то лишь те, кто ещё не домечтался до Series A.

Sense of wonder (ощущение чуда) — одно из центральных понятий теории научной фантастики XX века. Им обозначали особый аффект, который фантастика должна была вызывать у читателя: ощущение прикосновения к чему-то гораздо более сложному и грандиозному, изумление перед масштабами будущего.

Новая версия айфона, очередная блокировка очередного VPN, новая версия ChatGPT, пуши от коллег, еще одна версия банковского приложения — трудно серьёзно говорить о том, что всё это ощущается как чудеса.

Значит ли это, что мы как человечество где-то ошиблись в проектировании будущего? Или ошибкой было ждать от будущего спецэффектов как таковых?

Или зрелый технопрогресс — это предсказуемо скучно: чудо неизбежно превращается в сервис, а фантастическое — в инфраструктуру, которая перестаёт поражать ровно в тот момент, когда… начинает работать стабильно.

Когда Лорен Берлант (1), ученая и теоретик культуры, пытается описать, как ощущается мир для современного человека, она предлагает понятие impasse — тупик. Мира слишком много, но при этом он слишком непонятен. Двигаться в нем приходится, разрываясь между рассеянностью и гипербдительностью.

С одной стороны, нам нужно максимально рассеивать внимание и пассивно впитывать почти все данные, которые в нас выгружает мир, — потому что невозможно заранее понять, что окажется нужным позже. С другой — надо постоянно быть начеку: выискивать либо новые угрозы, либо подсказки, которые могут наконец прояснить, что вообще происходит и что делать дальше.

Для Берлант состояние тупика — это единственный возможный режим существования в условиях crisis ordinariness, такого положения вещей, где кризис становится привычным фоном, а не эксцессом. Формально мы все еще сохраняем в поле зрения ориентиры «хорошей жизни»: стабильная работа, соцгарантии, приватность данных, меритократия. Но они ощущаются все менее достижимыми.

Impasse — это не чувство конца света, а липкое ощущение застревания в реальности, где системы, которые должны работать, не работают стабильно, новые устойчивые решения не появляются, а жить как-то нужно. Современный человек у Берлант — это субъект, фрустрированный тем, что он застрял в бесконечном настоящем.

Скучные моменты повседневности особенно обостряют ощущение impasse — в них становится видно, как легко рушится иллюзия контроля над собственной жизнью.

Действительно трудно чувствовать себя главным героем в час пик в метро: именно там острее всего ощущается уязвимость перед тем, как устроена реальность вокруг. В такие моменты надежда на собственную автономность проваливается, и нам остается только столкнуться с миром как он есть, без возможности переупаковать его в удобную, контролируемую рутину.

В коммерческом секторе «скучными индустриями» называют сегменты, которые предприниматели и инвесторы воспринимают как негламурные и неинновационные: логистику и складскую инфраструктуру, строительство и эксплуатацию, производство и переработку, коммунальные и транспортные службы, утилизацию, бухгалтерию и операционные сервисы для бэк-офисов.

Это базовая инфраструктура, на которой держится возможность существования всего остального — более «интересных» и заметных продуктов.

В последние годы внимание капитала постепенно смещается в эту сторону: на фоне перегретого тех-сектора инвесторы все чаще рассматривают инфраструктурные, операционные и утилитарные отрасли как более устойчивые и недооцененные точки роста.

Этот сдвиг связан не только с поиском новых источников прибыли, но и с растущим осознанием уязвимости цепочек поставок и критически важных систем. Пандемия, геополитические напряжения и климатические изменения ясно показали, что именно «скучные» инфраструктуры определяют устойчивость экономик и возможность реализации любых, даже самых амбициозных проектов.

Самый наглядный пример — обострение разговоров вокруг ИИ-инфраструктуры. Мы наконец-то начинаем публично артикулировать те материальные условия, которые обеспечивают ее работу: чипы, дата-центры, электросети, системы охлаждения и труд людей, которые каждый день поддерживают все это в рабочем состоянии.

По последним оценкам Goldman Sachs, доля дата-центров в энергопотреблении США может вырасти с примерно 3% до около 8% к 2030 году, общий спрос на электроэнергию со стороны вычислительных систем увеличится более чем на 175%, а совокупная потребность в капитале для энергоперехода в ближайшие десятилетия измеряется десятками триллионов долларов. В такой ситуации способность быстро подключать новые мощности — энергетические, сетевые, инфраструктурные — становится ключевым условием развертывания ИИ-систем.

И именно к этой инфраструктуре у нас появляется все больше вопросов: кто производит чипы и почему они стоят так дорого? Где располагаются дата-центры и какого они масштаба? Сколько энергии они потребляют и из каких источников? Кто размечает данные для LLM, где эти люди живут и сколько они зарабатывают?

Эти вопросы — не просто любопытство. Они выражают растущую тревогу по поводу того, насколько устойчива и справедлива инфраструктура, которая необходима, чтобы обеспечить будущее лучшими технологиями. Стало очевиднее, что развертывание ИИ — это не только вопрос алгоритмов и их обучения, но и вопрос доступа к ресурсам: к электричеству, воде для охлаждения, редкоземельным металлам и дешевой рабочей силе.

Неудивительно поэтому, что одновременно с частным капиталом государственные бюджеты крупнейших экономик тоже резко сместились в сторону инфраструктуры, энергетики и обороны. Уязвимость длинных цепочек поставок, геополитическая нестабильность и рост вычислительного спроса сделали инфраструктуру в глазах государств не привычной статьей расходов в бюджете, а вопросом национальной безопасности.

В этой перспективе инфраструктура перестает быть нужной, но скучной сценой для будущего и становится его стратегическим условием. Именно инфраструктуры настоящего определяют, каким будет будущее и кто в нем окажется более защищенным, а кто — более уязвимым.

На личном уровне, когда мы сталкиваемся со скучным, мы обычно сталкиваемся именно с этими инфраструктурами. Стоим в пробке, потому что так устроена развязка в центре города. Не можем подключиться к онлайн-встрече, потому что снова лег VPN. Ждем утром по двадцать минут, пока нагреется вода, потому что маленький бойлер просто не справляется с нагрузкой многоэтажки.

Как бы ни было обидно, именно такие скучные моменты спойлерят нам, как будет выглядеть наше будущее: они показывают, какие системы и дальше будут структурировать нашу жизнь

Когда речь заходит о планировании будущего — личного, коллективного или корпоративного — антрополог Сара Пинк предлагает в первую очередь смотреть на скучный, бытовой уровень жизни. Для нее ключевой объект форсайта и трендвотчинга — mundane futures, то есть повседневные, обыденные будущие.
Наше лучшее из возможных будущих не приблизится только за счет технического прогресса и не будет состоять исключительно из эффектных инноваций.

Оно в любом случае останется наполненным повседневными рутинными действиями, телесными переживаниями конкретных людей и бытовыми мелочами, в которых технологии подстраиваются под реальную жизнь.

Новую технологию нельзя рассматривать как агента, который сам меняет общество. Когда технология появляется в чьей-то повседневности, она почти всегда перестраивается людьми под их собственные ритмы, ограничения, надежды и амбиции. Человек не просто «адаптируется» к инновации — он ее перепридумывает, ломает, использует не по назначению.

Сейчас мы редко думаем о будущем на языке бытовых деталей настоящего: нам скорее кажется, что будущее — это результат больших событий, научных прорывов, поворотных исторических моментов. Но в действительности оно прорастает из тех банальных инфраструктур, которыми уже переполнена реальность. Из того, как люди обращаются с этими инфраструктурами на ежедневной основе.

STS (Science, Technology, and Society)— это область гуманитарного знания, которая изучает, как производится наука и как технологии встраиваются в общество. Одно из ключевых понятий здесь — maintenance: ежедневный труд по поддержанию инфраструктур и устройств в рабочем состоянии, по заботе о том, чтобы технологии вообще могли работать так, как задумано, а не только выглядеть убедительно на презентациях.

Сейчас большинство публичных разговоров о технологиях ведется на языке инноваций, из логики «next big thing» — как будто само появление технологии должно автоматически улучшить (или усложнить) нашу жизнь.

Но STS-исследования раз за разом показывают обратное: живучесть и реальное влияние технологий обеспечивает в первую очередь невидимый труд по их ежедневному обслуживанию, ремонту и адаптации к конкретным условиям. Именно эта скучная, непрерывная рутина сопровождения определяет, как именно технологии будут менять нашу жизнь.

Один из самых показательных кейсов — исследования антрополога из MIT Steven Gonzalez Monserrate, который изучал дата-центры в Новой Англии, Аризоне, Пуэрто-Рико и Сингапуре. Его интересует не работа кода, а труд технологов — людей, которые физически поддерживают эти центры каждый день. В его описаниях дата-центр — это не абстрактная «облачная» комната, где происходит магия вычислений, а уязвимое пространство, которое по своей логике скорее стремится к сбою, чем к стабильной работе.

Это теплые, шумные помещения, требующие постоянного человеческого присутствия: контроля температуры и влажности, отслеживания и устранения «горячих точек», мониторинга шума, замены элементов охлаждения, быстрой реакции на любые отклонения. Monserrate показывает, что время безотказной работы обеспечивается не абстрактными алгоритмами, а телесной рутиной конкретных людей: перестановкой плит во фальшполе ради лучшей циркуляции воздуха, перенастройкой холодных и горячих коридоров, временным «ручным» охлаждением при риске перегрева, поддержанием водных систем в тропиках, работой с жалобами жителей на шум в Аризоне.

Облачные вычисления держатся на непрерывном, часто невидимом вовлечении специалистов по maintenance — тех, кто дежурит, чинит, охлаждает, слушает, измеряет и буквально не дает инфраструктуре развалиться.

Будущее требует заботы о скучном в настоящем.

Если следовать логике STS и смотреть на технологии через призму maintenance, становится заметно, что именно повседневные сбои, задержки и мелкие поломки задают реальную динамику технологических систем — а значит, и контуры того, как они будут вести себя в будущем.

Поэтому, если мы хотим заниматься по-настоящему прагматичным форсайтом, такую повседневность важно учитывать не как необязательный фон, а как ключевое условие для конструирования любых сценариев возможного будущего.

Именно эта повседневность сообщает нам о реальности куда больше, чем сами технологии: сбои, обновления, случайные ошибки в приложении, ненадежные API, бесконечные подтверждения личности, очередные «извините за неудобства, вот вам промокод на следующую доставку». Все это — не баги, а регулярный ритм того, как технологии живут в мире. И если не учитывать этот ритм, невозможно честно говорить о том, какое будущее они способны построить.

Футуролог и дизайнер Ник Фостер разработал фреймворк Future Mundane — подход к проектированию будущего, принципиально ориентированный на прагматичные, повседневные сценарии, а не на утопические или дистопические фантазии. В его логике новые технологии и дизайнерские решения почти никогда не заменяют старое одномоментно: они встраиваются в уже существующую среду, инфраструктуру и привычки.

Невозможно создать универсальный артефакт, который идеально впишется в рутины любого человека: вещи и интерфейсы глючат, их приходится переподключать, перезапускать, ремонтировать и постоянно искать обходные решения. Зарядные устройства от разных поколений гаджетов, которые не подходят друг к другу; обновления приложений, ломающие привычные интерфейсы; умные девайсы, которые перестают работать, когда компания прекращает поддержку серверов. Все это — не баги, оттягивающие момент сингулярности, а нормальное состояние технологического мира, в котором инновации наслаиваются на существующие системы, а не заменяют их.

Значит, дизайн и стратегия для правдоподобного будущего должны изначально учитывать сценарии «сбоя» — места, где технологии и инфраструктуры дают осечку, а человеку приходится импровизировать, чтобы удерживать систему в рабочем состоянии.

Настоящее всегда будет местами сломано — и вопрос только в том, кто несет издержки этих поломок и у кого есть ресурсы их чинить.

Недавно в TikTok вирусились видео, на которых люди садятся перед камерой с таймером на 30+ минут и ничего не делают. Так они rawdogging boredom — «скучают насухую». Предполагается, что это помогает вернуть концентрацию и восстановить связь с реальностью. В общем, зумеры изобрели медитацию. Но «скучать насухую»— это всего лишь очередная попытка превратить скуку в управляемый ресурс, который можно дозировать и использовать для восстановления эффективности. Так «скука» превращается в перформанс, и мы опять теряем связь с реальностью.

Ральное скучное работает иначе. Оно возникает не когда мы сознательно решаем сделать паузу, а в моменты, когда повседневность сама перехватывает управление нашим временем.

Настоящее скучное делает видимыми общие инфраструктуры, внутри которых мы живем. Когда автобус опаздывает, мы начинаем замечать маршрутную сеть. Когда падает интернет — вспоминаем про провайдеров и тарифы. Когда ломается лифт и надо топать на свой этаж пешком — обнаруживаем, что его обслуживает конкретная компания по конкретному договору.

Берлант права: будущего не будет. Но не потому что кто-то нас его лишил. Просто оно уже (почти) здесь — в виде уставших, недофинансированных, несовершенных инфраструктур, которые каждый день как-то работают, как-то ломаются и кем-то чинятся.

И чтобы заметить те инфраструктуры, которые требуют изменений, чтобы приблизить более приемлемое для всех нас будущее, важно позволять случаться рельной скуке.

Той, которая подсвечивает слабые места, уязвимые точки, где нашей общей инфраструктуре не хватает ухода или где она перегружена.

Если будущее действительно будет очень похоже на настоящее, значит, у нас уже есть все исходные данные, чтобы на него влиять.

И если научиться воспринимать скуку как сигнал, который сообщает нам о возможных будущих, а не как помеху, мы сможем форсайтить не из фантазий о прорывах или катастрофах, а из внимательной, медленной работы с тем, что уже существует — с теми скучными, банальными моментами, которые первыми подсказывают, куда именно стоит направлять силы, если мы действительно хотим выйти из «тупика».